• 001
  • 0003
  • 0005
  • 006
  • 002
  • 004
Печать

Николай Шантаренков

Николай Шантаренков:
«И ПОЛЮБИЛ КАЗАЧЬЮ ПЕСНЮ ВСЕМ СЕРДЦЕМ...»
Уже мои родители вынужденно стали городскими жителями с конца пятидесятых годов, а я даже на несколько лет раньше их, а именно с 1953 года, когда уехал в г. Кировск Мурманской области учиться на горного маркшейдера. С тех самых пор я — городской житель, надобно считать, второго поколения, но это — формально. Родился, провел детство и отрочество исключительно в деревне. Города видел разве что проездом, из вагонного окна, о них также некогда сказывал мне мой дед, Иосиф Макарович, который еще до моего рождения хаживал пешком из нашей смоленской глубинки в город Екатеринослав (ныне Ворошиловоград). Но и опять же — города городам рознь. Провинциальный город — одно, мегаполис — другое. В провинциальном городе, даже областном, обстановка теплее, в мегаполисе же люди живут анонимной жизнью. Родители мои хоть и жили в конце своей жизни в уральском старинном городке Соликамске с 1957 по 1979 год (мама вплоть до октября 1982 года, когда я увез ее в Москву после смерти отца), горожанами так и не стали, то есть их сознание практически не претерпело изменений.
  В силу этого мне удалось в 1974 году записать от моей мамы около сорока произведений, характеризующих древнейшие формы традиционной русской песенной культуры, воспринятой ею на Смоленщине. Город как таковой практически не оставил никаких следов на личности моей мамы, Соломонии Григорьевны, народной исполнительницы (1904 — 1985). Без нее не обходилась ни одна свадьба в пору ее молодости. Не помню, чтобы она причитала на чужих похоронах, как это делали в те поры многие «штатные» причетчицы-плакалыцицы (не помню, но и не могу ручаться, что этого точно не было), но могу свидетельствовать, что мама превосходно владела искусством причета. То, что мы сегодня можем слышать в этом роде от молодых исполнительниц из разных городских фольклорных ансамблей, выучивших это искусство с фонограмм, ни в какое сравнение не может идти с тем, что делала мама. К тому же она могла делать это как бы походя, но при одном условии: если был для этого сильный эмоциональный повод личного характера. Приведу один только пример. После Соликамска мама прожила лето в калужской деревне в доме, который мы купили в 1982 году, а после этого ей предстояло поехать в Москву, куда ехать ей крайне не хотелось, — ехать в Москву, которую она терпеть не могла! И вот когда поняла, что это неизбежно, она запричитала. Никого в доме, кроме нас с мамой, не было, слышать это мог один только я, то есть это не было рассчитано на слушателей, как бывает обычно в причете. Боже, что это было! Вот прошло почти четверть века, а у меня до сих пор все внутри переворачивается и — мурашки по коже, стоит только мне вспомнить тот ее причет, абсолютно импровизированный. Причем, никто к нему не был готов, и даже сама мама... Так вот, в Москве — городе, где люди друг друга не знают и живут анонимной жизнью, живу я с 1961 года. Но стал ли вполне городским жителем — в точности не знаю до сих пор...
  Когда я пришел в фольклорный коллектив, он еще не назывался «Казачьим Кругом», это словосочетание многие из моих сотоварищей по занятиям песенным фольклором того времени, пожалуй, и не знали. По крайней мере, - когда в начале 1987 года в фольклорной студии Андрея Кабанова, насчитывавшей несколько десятков участников, встал вопрос о названии ансамбля, который она представляла зрительской аудитории, был объявлен конкурс на лучшее название. Были предложены десятки названий. Одни не подходили по звучанию, другие не вполне адекватно отражали сущность исканий нашей студии, третьи неважно выглядели в латинском написании. «Казачий Кругъ» — такого названия в то время ник¬то просто-напросто не предложил. Остановились на названии «Казачья песня», которое, если не ошибаюсь, и по сей день носит студия Андрея Кабанова.
  С Андреем Кабановым мы познакомились в новогоднюю ночь. Была встреча нового, 1987 года. Я до этого занимался некоторое время в студии Светланы Заградской. Накануне Нового года стало известно, что на новогодние и Рождественские праздники в Москву прибывают этнографические коллективы. Заградскую интересовали кубанцы, и она узнала, что группа из станицы Анастасиевской якобы должна встречаться в новогоднюю ночь со студией Кабанова в Доме культуры завода «Каучук», близ Новодевичьего монастыря. На основе этой случайно услышанной от Светланы информации я и при¬был той ночью, где-то около двух часов ночи, — по указанному адресу. Множество незнакомых лиц, притом, что никаких этнографических коллективов не было вовсе,меня даже из-за этого не хотели пускать, но каким-то образом мне все же удалось пройти. Кабанов меня встретил как старого знакомого, расспрашивал, кто я, чем занимаюсь, сразу же сказал, что располагает несколькими тысячам фонограмм подлинных казачьих песен, и сразу же согласился оставить меня в студии насовсем. В ту ночь мне удалось если не познакомиться, то хотя бы увидеть и услышать очень многих из тех, с кем впоследствии пришлось довольно активно общаться. Веселье шло до самого рассвета, приходили все новые группы, все друг друга знали, я же не знал практически никого.
  Самое большое впечатление произвела скрипичная игра Оли Величкиной в импровизированном инструментальном ансамбле — скрипка, балалайка, гармонь, ударные, игра на калюках. Теперь уже не помню, кто там играл, но Оля запомнилась. Народную скрипку я ранее слышал только в детстве еще до войны, в нашей деревне были скрипачи, но никто из них не вернулся с фронта... Запомнились также святочные гадания с напевами. Вот когда я пожалел, что не записал маминых напевов святочных гаданий, ведь она тогда говорила: «Я одных во етых, што у святки поють, наверно сотню знаю, ий-бо! Со-отню знаю!»
Меня же в то время интересовала больше необрядовая лирика, да и подходил я к этому материалу тогда отнюдь не как фольклорист, просто мне хотелось запечатлеть неотразимый голос мамы и некие художественные черты ушедшей эпохи...
Заниматься казачьей песней теперь, когда я ее заново услышал и полюбил всем сердцем, будто во мне откры¬лось некое давным-давно забытое воспоминание из прошлой жизни, из давно прошедшего, — соблазн заниматься этим теперь был крайне велик. Внутреннее желание было, но было и немало сомнений.
  Во-первых, пришел я в эту среду в общем-то не за этим, мне в ту пору нужны были новые нестандартные русские материалы для многотиражного молодежного музыкального издания. Свою задачу я видел в том, чтобы переориентировать это издание в русло современной, духовно насыщенной культурной жизни. Хотелось предложить молодежи достойную замену чуждым и притом обладающим неимоверной отрицательной силой воздействия музыкальным поделкам, назойливо и беспардонно вторгшимся в эстетическую жизнь страны. Они все активнее занимали в ней ведущие позиции, будто бы в нашей отечественной национальной культуре и не было ничего такого, что могло бы этому противостоять. У меня же не было ни малейшего сомнения в том, что это заведомо ложная посылка, и я продолжал поиск, пока случайно не встретил этих людей.
Во-вторых, заниматься казачьей песней, не будучи казаком по рождению, как-то казалось неловко, и я, признаюсь, поначалу чувствовал себя не в своей тарелке. Потом увидел, что и все, кто занимается в студии — тоже в большинстве не казаки, но хотят быть казаками. У них уже сформировался некий особый менталитет: мол, казак - это!.. О!..
Казаки свой ум имеют,
Жизнь прекрасную ведут,
Пикой, шашкою владеют,
Да и водку славно пьют.
  Это я где-то когда-то слышал, но в студии Кабанова при всей любви к казакам господствовал железный сухой закон. Даже новогоднее шампанское приверженцы советской новогодней обрядности скромно употребляли в углу, вне общего стола.
  Постепенно песня формировала в нас новые чувства. При этом менялись и наши представления о том, кто же такие на самом деле казаки.
Вообще это примечательный аспект нашей духовно-мировоззренческой и исторической жизни — почему русский человек казаком хочет быть, как казачье становится общерусским и - наоборот... В этом отношении примечательна судьба воинской лирической песни «Не для меня придет весна...», созданной в первом варианте поэтом А. Молчановым в 1838 году на Кавказе. В последнее время эта песня стала невероятно популярной в казачьей среде, пели ее и раньше казаки, хотя изначально она казачьей не была, но — воинской. Опять-таки самый популярный былинный герой «стар казак» Илья Муромец в русских северных старинах зовется «атаманом». «Бурлак» во многих русских старинных песнях — синоним казака. Эти и многие другие факты говорят о том, что взаимопроникновение и взаимообогащение чисто казачьего и общерусского не является лишь чем-то только историческим и тем более архаическим. Это и ныне — живой аспект народно-песенной культуры.
Итак, мы незаметно для себя избавлялись от множества стереотипов, приобретенных в условиях нашей вывернутой наизнанку жизни и однобокой, искаженной идеологии. Через песню к нам постепенно приходило новое мировоззрение и понимание того, что казачество — это наиболее ярко выраженная часть православного русского народа. При этом я думал: «Вот у казаков такие прекрасные песни, а ведь в местах традиционного обитания казаков эти песни давным-давно не поются, молодежь в станицах их даже и не слышала. Я ведь и сам, если бы не услышал тог¬да, в начале восьмидесятых, радиопередачу «Музыкальный глобус», мог бы даже и не представлять себе, что же это та¬кое — казачья песня. В этой передаче был эпизод, когда студенты какого-то американского университета, не то Ок¬лахомы, не то Бостона, абсолютно не зная русского языка, вдруг спели на довольно приличном русском языке какую-то полифонически сложную казачью песню. Кажется, это была песня «На речке Камышинке». Песню в исполнении этих американских студентов включили в радиопередачу, и вот мы здесь, в Москве, их слушаем. На дворе — 1982 год.
Какие-то американцы смогли оценить и теперь с явным удовольствием и каким-то особенным азартом поют эту сложную песню, нашу песню! Но нам-то у себя как будто и не от кого ее услышать! Меня это просто ошеломило! Как это так: американским студентам наша песня интересна, а нам - нет! Нам, видите ли, подавай «русский» рок! Да такую песню и я бы тоже разучивал, не зная языка. Но где ее взять?! Опять же, с кем осваивать это народное многоголосие? В интервью с ведущим передачи эти студенты сказали, по-английски, конечно, что научил их этому Дмитрий Покровский. Вот те раз!
И вот теперь, по прошествии нескольких лет после той передачи — о ней я не забыл — думаю себе: «Ну, хорошо, мне как работнику культуры ведь всегда было не безразлично и особенно интересно — что поют, как поют, и чем живет молодежь, и поэтому мне вполне пристало будет самому научиться петь казачьи песни, тем более, что теперь-то песни есть, Кабанов щедро делится своим бесценным фондом со всеми заинтересованными людьми, а не запирает его в железный сундучок, как это принято у фольклористов. Научусь, думаю, хотя бы для того только, чтобы затем помочь вернуть их в казачью среду, исключительно для этого». Я даже в ту пору, помнится, не раз высказывался в среде друзей в таком духе: «Пою казачьи песни до тех пор, пока не запоют их сами казаки! Как только запоют — тут же бросаю!» Даже с трибуны где-то говорил нечто подобное. Тогда я и сам в это верил почему-то. И точно, запели. Сначала запел Волгоградский ансамбль «Станица», поначалу неуверенно и несколько вразнобой, но ребята очень старались и быстро росли.
Они росли, и другие подрастали - питерские, уральские, сибирские молодые поющие казаки продвигались в песне, наступая нам на пятки, но бросать-то петь эти песни мне самому уже ой как не хотелось. А потом мы поехали в одну экспедицию, затем в другую...
В концерте, положившем начало отсчета творческой истории нашего ансамбля, в Концертном зале института имени Гнесиных 22 февраля 1987 года мне довелось участвовать в качестве зрителя, хотя я уже многое пел, в общем-то пел практически все, что пели в тот незабываемый вечер мои товарищи со сцены. Слушая их из зрительного зала, я, как и многие, почувствовал, что произошло нечто очень и очень важное — рождение нового значительного явления в русской духовной жизни. Действительно, родился новый ансамбль, новый во всех отношениях — репертуар, манера, философия — все новое, дотоле невиданное в столице на нашей культурной ниве.
Итак, должен сказать, что мое непосредственное участие в ансамбле «Казачий Кругъ» началось с гастрольной (если так можно ее назвать) поездки в Вологду в апреле-мае 1987 года. Здесь мне уже довелось выступать наряду с другими участниками ансамбля. Мы познакомились с выдающимся исследователем культуры древних славян Светланой Жарниковой, благодаря ей мы по-но¬вому смогли увидеть многие глубинные явления русской культурной традиции. Мне удалось наконец побывать на могиле моего старинного друга поэта Николая Рубцова, безвременно ушедшего певца Руси, сумевшего в условиях социализма вобрать в себя краеугольные основы русской культурной традиции и удивительно изящно вплести эти цветки в венок своей поэзии, что, собственно, и сделало его классиком...
Само же название «Казачий Кругъ» пришло позднее, где-то в конце 1988 года, после Первого международного фольклорного фестиваля, проходившего летом 1988 года в Москве.
На нем те немногие московские фольклорные группы, которые занимались казачьей темой, выступали объединение Тут-то и явилось это понятие - «Казачий Кругъ», исторически закрепившееся у казаков. Наш мужской ансамбль казачьей песни жил тогда уже вполне самостоятельной жизнью, отпочковавшись от студии Андрея Кабанова. Некоторое время он примеривал на себя новое название — «Казачий Кругъ», объявляя его пуб¬лике лишь на отдельных концертах во время поездок по городам России: Питер, Белгород, Новосибирск, Волгоград... Постепенно это название закрепилось за ансамблем, и где-то в году 1989-м — 90-м его услышали и в Москве.
Сразу же, буквально с первых дней, стали появляться приверженцы ансамбля. Число их быстро возрастало по мере того как ансамбль расширял географию своих поездок и походов. Зашевелились под воздействием песни и пассионарно заряженные родовые казаки, пошли разговоры о казачьем возрождении, о землячестве, создании казачьей энциклопедии. Но их больше интересовали политические аспекты, и в результате стали зарождаться различные казачьи структуры, каждая из которых тянула ансамбль к себе, но пополнения ансамблю они так и не дали, а жаль. 
Через десять лет, когда ансамбль успел побывать во многих регионах России и за рубежом, прошел ряд военно-исторических походов и фольклорных экспедиций, когда некоторые из его участников уехали на жительство в другие области страны и там продолжали нести знамя ансамбля, развертывали широкую деятельность, подчас преодолевая неимоверные препятствия и житейские невзгоды, когда и московский костяк ансамбля претерпел определенный кризис и прошел целый ряд внутренних преобразований, когда у него появилось множество приверженцев, поклонников и друзей, вот тогда-то в период Гуляй-города на острове Вялье в августе 1997 года и явилась впервые идея творческого объединения того же названия.
Итак, ансамбль поначалу хоть и не именовал себя «Казачий Кругъ», в принципе и тогда, в 1987 году, мог бы так именоваться, поскольку уже тогда имел многие качества, присущие ему впоследствии.
Итог двадцатилетнего существования ансамбля «Казачий Кругъ» не такой уж малый. О нем можно судить уже по тому, что подлинную русскую народную песню не только услышала, но и запела-таки Россия, и монстр, скажем так, «цивилизации», точнее — материалистического, бездуховного понимания бытия человеческого оказался не в состоянии отнять у поставленной на колени Родины ее песню. Конечно, тут потрудились многие, а не только «Казачий Кругъ». Но характерно, что по всей стране и в самой разной среде, вплоть до православного духовного мира, и даже в монастырях, а отнюдь не толь¬ко в мирских певческих коллективах, поют (и, надеюсь, еще долго будут петь) песни с аудиокассет и дисков имен¬но «Казачьего Круга». Не все могут петь, но все могут слушать. Почему именно этим немногим песенным альбомам была уготовлена судьба стать тем, что способно снимать ностальгию великого народа по родной песне? Во-первых, это может доказывать истинное существование кодов, архетипов, о которых было сказано выше. Во-вторых, характерно, что казачья песня с ее кодами, архетипами пришлась по душе русским людям по всей Рос¬сии, а не только казакам, что обнажает ложность и надуманность теории о казаках как некой отдельной нации или отдельном народе. Казачество — одно из проявлений русского духа, русского народа. А то, что якобы зафиксированы в прошлом случаи, когда казак говорил: «Я не русский, я — казак», если даже такого рода случаи были, они вовсе ничего не значат. Это нужно оценивать исторически, и, прежде всего, необходимо знать, каково было представление у того казака о том, что такое для него
«русский», и кого, собственно, он считал «русским». Мы в ансамбле собрались как единомышленники, и объединило нас главным образом то, что казачество все мы воспринимали изначально (и по сей день) как авангард, оригинальную особенность русского народа. И к этому восприятию привела нас казачья песня, которую мы услышали, она прожгла наши души, и они — наши души — не могли ошибиться — тем более все разом. Они смогли объединиться, и объединиться именно на казачьей песне как на чем-то бесконечно родном. Стало быть, потрудились мы не напрасно, и внутреннее духовное чутье нам не изменило.
Главное же, что мы сделали (не ставя себе сознательно такую цель), так это то, что не позволили монстру ду¬ховно перекодировать нацию. Не понеся никаких денежных затрат, мы фактически обыграли его. Мы — успели. Уйдем мы, останутся наши последователи, наши диски, на худой конец, — они останутся, и поэтому монстр -проиграл.
Дальнейшее существование «Казачьего Круга» - наверно, самый сложный вопрос. Из истории молодежных студий, построенных практически на принципах, близких к тем, что и «Казачий Кругъ», нам известно, что про¬должительность их жизни колеблется от восьми до пятнадцати лет. Наш ансамбль смог прожить двадцать и не состариться — возможно, это некий социальный «заказ», своего рода феномен. К тому же мы собираемся жить и дальше. Работы еще непочатый край. Теперь уже есть ансамбли, которые во многих отношениях, на мой взгляд, превзошли «Казачий Кругъ», и это диалектически вполне оправданный процесс.
Как бы ни сложилась жизнь коллектива, одно ясно — как и прежде, легкой она не будет...